[<-- Назад]
В Дофине
самочинно собрались местные штаты. Это была область, богатая
мануфактурами и металлургическими заводами. Поэтому прозвучавшее
там требование имело значительный вес: депутаты третьего сословия
настаивали на его двойном представительстве, что уравняло бы его по
количеству голосов с дворянами и духовенством, вместе взятыми.
Далее, голосовать надо не по сословным куриям, а совместно —
а это уже могло обеспечить находящейся на политическом подъеме и
сплоченной буржуазии явный перевес за счет перехода на ее сторону
части депутатов от первых двух сословий. Вскоре эти положения,
реализованные на общенациональном уровне, послужат тому, что
Франция изменится неузнаваемо.
В стране,
почувствовавшей близкие перемены, заклокотало. В Париже оборванцы
вскакивали на подножки роскошных карет и обнадеживали их пассажиров
обещаниями, что через год они поменяются местами.
Озлобленность
народа имела глубокие корни, и ее не могло умерить то
обстоятельство, что жизнь при сердобольном Людовике XVI стала более
сносной. Человечней стали даже интенданты, голод перестал быть
явлением тотальным, в морозные зимы король разрешал запасаться
дровами в его лесах. Но, как заметил наш замечательный мыслитель
Вадим Кожинов, революции зачастую происходят не тогда, когда совсем
плохо: в такие времена не до них, люди думают только о том, как бы
выжить. А вот немного позже, когда полегчает, когда человек
опамятуется и осмыслит недавно пережитое, и у него сожмутся
кулаки... Вот тогда-то и происходят революции.
За четыре
месяца, предшествовавших взятию Бастилии, в стране произошло около
300 бунтов, и порою жестоких — во главе их оказывались люди
самые смелые и самые отпетые. Таких давно уже в избытке поставляла
французская действительность, с ее ватагами обездоленных бродяг —
в лесах и на дорогах, с жуткого вида изгоями общества, наводнившими
городские трущобы.
Оживилось
множество людей беспокойных из числа интеллигенции, уже видящих
себя во главе широкого народного движения. Как повелось с тех пор и
на будущее, особенно много их нашлось среди адвокатов (адвокатом
был Керенский, и Ленина тоже отчислили с юридического факультета).
Им оказывали поддержку недовольные аристократы, в том числе принцы
Орлеанские. Их дворец Пале-Ро-яль и его обширный парк превратились,
по реакционному мнению историка Ипполита Тэна, в «сборище
политических и литературных трутней». Что ж, никакое народное
потрясение не обходится без несостоявшихся философов и артистов,
мечтающих стать вдруг генералами или кем повыше.
Но пока
большая политика вершилась людьми поосновательнее. Граф Мирабо в
своей брошюре писал, что королевской власти пора объединиться с
народом против привилегированных, сейчас самое подходящее время для
образования демократической монархии. Спросить бы — а что это
такое, как в Англии, что ли? Так там ее полвека образовывали, а то
и больше, и кровищи сколько пролилось.
Но король
Людовик не оставит призыв совсем без внимания.
|
