[<-- Назад] Однако
народ не безмолвствовал — не только бедный, но и относительно
имущий. На смотрах национальной гвардии король слышал возгласы: «Да
здравствует реформа!» Он понимал, что опять имеется в виду
избирательное право, и смотры перестали проводить. В литературных
произведениях все чаще вспоминали Великую революцию, причем звучали
призывы продолжить дело не Национального собрания 1789 г., а
якобинского конвента. В образованных слоях звучал протест против
духа стяжательства и его дорвавшихся до власти носителей — к
ним относили и «лавочников и нотариусов».
Все популярнее
становились взгляды богемы (богема — от французского
«цыгане»), ее образ жизни. Молодые литераторы,
художники, актеры, студенты Латинского квартала «в своей
шумной жизни, в своих собраниях, сходках и балах, в «театральных
битвах» при постановке новых пьес бросали задорный вызов тупой
ограниченности и педантическому самодовольству» (Р.Ю. Виппер).
В их одежде, в их манере речи явно просматривался «якобинский»
тип.
Звучало
требование «свободы чувства», самой яркой поборницей
которого была писательница Жорж Санд. Творческая молодежь считала,
что общество не может быть свободным, пока женщина, не имея права на
развод, насильно удерживается в браке с нелюбимым человеком.
Оформлялись
идеологии движений, которые можно назвать
революционно-демократическими. Этому способствовало, в частности,
то, что в Париже находили временное пристанище политэмигранты из
таких стран, как Польша, Италия, Германия (позднее Россия) —
люди мыслящие и жаждущие перемен как у себя на родине, так и в
масштабе всего человечества. [Далее -->] |
