[<-- Назад]
Да, он
унаследовал от отца склонность к полноте, зато во многом другом был
полной его противоположностью. При всей своей доброте и
приветливости по отношению к любому человеку, он был отважным и
энергичным борцом за восстановление порядка в стране. Но сначала ему
надо было отстоять собственные права.
Сын
отвергнутой законной королевы, он подвергся атаке своего
единокровного брата и его сторонников-сеньоров, науськиваемых
экспансивной Бертрадой. Было жестокое поражение, но была и конечная
победа.
Тогда настало
время искоренить беспредел рыцарей-разбойников: не было числа
жалобам пострадавших епископов, аббатов, городов, купцов. А
экземпляры отморозков из рядов благородного воинского сословия
выдвинулись уникальные.
Гюг де Пюизье
— плевать хотел на все церковные отлучения и проклятья.
Грабежи, насилия, убийства следовали одно за другим. Когда
подступали королевские войска — «он кусался и бросался
на всех, как разъяренный бешеный пес на цепи».
Сам король во
главе своих отрядов трижды штурмовал и сжигал его замок. В конце
концов схваченный, Гюг был отпущен великодушным государем под
страшную клятву прекратить свои злодейства Куда там! Тут же принялся
отстраивать и укреплять свое логово. Но даже пленив разбойника
снова, Людовик не вздернул его, как следовало бы, на первом суку. Он
лишил его имения и всего достояния, и тут — кто бы поверил: то
ли совесть заговорила в громиле, то ли почувствовал страх Божий, но
Гюг отправился замаливать грехи в Палестину, ко Гробу Господню.
Вошел в
историю и некий Тома де Марль, сир де Куси. Этот мало того что
бандит, еще и садист, изувер. В подвалах замка он измышлял все новые
мучения для своих пленников. Но пришел и его черед — Тома
закончил свою черную жизнь в королевской тюрьме. При этом и в
смертный час не сознался, куда упрятал награбленные сокровища (быть
может, до сих пор ожидают какого-то счастливца).
С вопиющим
произволом было покончено, но с дежурными грабежами, творимыми
рыцарской беднотой на большой дороге, особенно в местах безлюдных,
вряд ли что можно было поделать. Здесь установились даже какие-то
нормы: «пыльные ноги» смотрели на такие наезды как на
неизбежный рэкет и были готовы раскошелиться в разумных пределах. Но
бывало и хуже — когда взбесившиеся псы (вернее, волки)
предпочитали не оставлять свидетелей.
Именно
этому королю, человеку высокой души, выпало встать во главе первого
в истории Франции национального порыва — если не всей страны,
то северных ее областей. Внешнеполитическая конъюнктура сложилась
так, что на Людовика готовы были двинуться сообща английский король
Генрих I и германский император Генрих V. Народ, все сословия
сплотились вокруг своего короля, вокруг орифламмы — боевого
королевского знамени, вырезанного, по преданию, из покрова святого
Дионисия Ареопагита (I в.) и переданного Людовику монастырем
Сен-Дени.
Вряд ли в бою
была бы одержана победа, силы были не равны — но судьба
оказалась благосклонна, а может, и Бог миловал. Император
скоропостижно скончался, а без него и англичанин поостыл.
Случай такого
патриотического сплочения долгое время оставался единичным —
но важно, что он был.
Теперь надо
вернуться немного назад и подняться повыше, чтобы окинуть взглядом
окрестную Европу. А там творилось такое, что только пока не очень
затрагивало Францию — но еще как затронет. |
